Неточные совпадения
Он оставляет раут тесный,
Домой задумчив едет он;
Мечтой то грустной, то прелестной
Его встревожен поздний сон.
Проснулся он; ему приносят
Письмо:
князь N покорно просит
Его на вечер. «Боже! к ней!..
О, буду, буду!» и скорей
Марает он ответ учтивый.
Что с ним? в каком он странном сне!
Что шевельнулось в глубине
Души холодной и ленивой?
Досада? суетность? иль вновь
Забота юности — любовь?
«Так ты женат! не знал я ране!
Давно ли?» — «Около двух лет». —
«На ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!»
«Ты ей знаком?» — «Я им сосед». —
«О, так пойдем же».
Князь подходит
К своей жене и ей подводит
Родню и друга своего.
Княгиня смотрит на него…
И что ей
душу ни смутило,
Как сильно ни была она
Удивлена, поражена,
Но ей ничто не изменило:
В ней сохранился тот же тон,
Был так же тих ее поклон.
Это — не наша, русская бражка, возбуждающая лирическую чесотку
души, не варево
князя Кропоткина, графа Толстого, полковника Лаврова и семинаристов, окрестившихся в социалисты, с которыми приятно поболтать, — нет!
У Софии в Полоцке, бывало,
Позвонят к заутрене, а он
В Киеве, едва заря настала,
Колокольный слышит перезвон.
И хотя в его могучем теле
Обитала вещая
душа,
Всё ж страданья
князя одолели,
И погиб он, местию дыша.
Так свершил он путь свой небывалый.
И сказал Боян ему тогда:
«
Князь Всеслав! Ни мудрый, ни удалый
Не минуют божьего суда».
Но прежде просил Кирила Петровича приехать к нему в гости с Марьей Кириловной, и гордый Троекуров обещался, ибо, взяв в уважение княжеское достоинство, две звезды и три тысячи
душ родового имения, он до некоторой степени почитал
князя Верейского себе равным.
— За что он нас раскостил? — говорили одни, — мы к нему всей
душой, а он послал нас искать
князя глупого!
— Вправду долг. Ведь я, Алеша, ему за тебя шампанского сверх всего обещала, коль тебя приведет. Катай шампанского, и я стану пить! Феня, Феня, неси нам шампанского, ту бутылку, которую Митя оставил, беги скорее. Я хоть и скупая, а бутылку подам, не тебе, Ракитка, ты гриб, а он
князь! И хоть не тем
душа моя теперь полна, а так и быть, выпью и я с вами, дебоширить хочется!
— Уйди от меня. Я каторжная, а ты
князь, и нечего тебе тут быть, — вскрикнула она, вся преображенная гневом, вырывая у него руку. — Ты мной хочешь спастись, — продолжала она, торопясь высказать всё, что поднялось в ее
душе. — Ты мной в этой жизни услаждался, мной же хочешь и на том свете спастись! Противен ты мне, и очки твои, и жирная, поганая вся рожа твоя. Уйди, уйди ты! — закричала она, энергическим движением вскочив на ноги.
С такою же силой скорби шли в заточение с нашими титанами, колебавшими небо, их жены, боярыни и княгини, сложившие свой сан, титул, но унесшие с собой силу женской
души и великой красоты, которой до сих пор не знали за собой они сами, не знали за ними и другие и которую они, как золото в огне, закаляли в огне и дыме грубой работы, служа своим мужьям —
князьям и неся и их, и свою «беду».
В
душе мира, плененной «
князем мира сего», с новой силой возродилась софийная жизнь, поврежденная грехопадением.
«
Князь Дмитрий Голицын, — сказал как-то лорд Дюрам, — настоящий виг, виг в
душе».
Рогожин, видимо, понимал впечатление, которое производил; но хоть он и сбивался вначале, говорил как бы с видом какой-то заученной развязности, но
князю скоро показалось, что в нем не было ничего заученного и даже никакого особенного смущения: если была какая неловкость в его жестах и разговоре, то разве только снаружи; в
душе этот человек не мог измениться.
— Вы удивительны,
князь; вы не верите, что он способен убить теперь десять
душ.
Он воротился смущенный, задумчивый; тяжелая загадка ложилась ему на
душу, еще тяжелее, чем прежде. Мерещился и
князь… Он до того забылся, что едва разглядел, как целая рогожинская толпа валила мимо его и даже затолкала его в дверях, наскоро выбираясь из квартиры вслед за Рогожиным. Все громко, в голос, толковали о чем-то. Сам Рогожин шел с Птицыным и настойчиво твердил о чем-то важном и, по-видимому, неотлагательном.
Сиятельнейший
князь, я низок и
душой и духом, но спросите всякого даже подлеца, не только низкого человека: с кем ему лучше дело иметь, с таким ли, как он, подлецом, или с наиблагороднейшим человеком, как вы, искреннейший
князь?
Князь и действительно сидел, чуть не бледный, за круглым столом и, казалось, был в одно и то же время в чрезвычайном страхе и, мгновениями, в непонятном ему самому и захватывающем
душу восторге.
Оно внушает страдание, оно захватывает всю
душу, оно… и жгучее, мучительное воспоминание прошло вдруг по сердцу
князя.
Князь высказал свою фразу из прописей в твердой уверенности, что она произведет прекрасное действие. Он как-то инстинктивно догадался, что какою-нибудь подобною, пустозвонною, но приятною, фразой, сказанною кстати, можно вдруг покорить и умирить
душу такого человека и особенно в таком положении, как генерал. Во всяком случае, надо было отпустить такого гостя с облегченным сердцем, и в том была задача.
— И будет каяться! — закричал Рогожин, — будешь стыдиться, Ганька, что такую… овцу (он не мог приискать другого слова) оскорбил!
Князь,
душа ты моя, брось их; плюнь им, поедем! Узнаешь, как любит Рогожин!
То пуще всего крушило
князя Федора, то всего больше его печалило, что некому было приказать свою
душу, некому по смерти его быть помянником…
У него в особом флигельке поселился красивый, с светским лоском молодой офицерик
князь Рахомский, владелец восьмисот
душ в одной из черноземных губерний.
Возрадовал бы Андрей Александрыч преподобную
душу по плоти своего сродника, ныне в небесных селениях пребывающего
князя Феодора.
— А вы заметили, ma chиre, гусара, который подле правого крылоса стоял? — шушукаются между собой девицы, — это гвардеец. Из Петербурга,
князь Телепнев-Оболдуй. Двенадцать тысяч
душ, ma chиre! две-над-цать!
Оно принадлежало троим владельцам, из которых матушка и
князь Г. владели равными частями (приблизительно по тысяче двести
душ каждый), а граф З. — меньшею частью, около шести сот
душ (впоследствии матушка, впрочем, скупила эту часть).
— Эх,
князь! У тебя всегда сальности на уме. Ты же понимаешь, что я не о женщине говорю, а о человеке, не о мясе, а о
душе.
Имена Минина и Пожарского всегда шевелили в
душе что-то особенное. Но на них, к сожалению, был оттенок чего-то официального, «казенного», как мы и тогда уже говорили. Наш учитель рисования и чистописания, по прозванию «Трошка», написал их портреты, висевшие в библиотеке. И Минин у него вышел почти на одно лицо с
князем Пожарским.
Я с ним про себя в
душе моей согласился; но на действительность надо было смотреть все-таки шире: старичок
князь разве был человек, жених?
Князь Владимир, ничего не понимавший в делах, не обратил на это ни малейшего внимания, обрадовавшись переводу, освобождавшему его от власти его тестя, самое воспоминание о котором тяготило его
душу страшным кошмаром.
— Я мог, — сквозь зубы начал старый
князь, холодно поздоровавшись, как и остальные члены семейного совета, с освобожденным узником, — спасти вас от тюрьмы, от заслуженного вами вполне наказания за глубоко возмущающее
душу всякого верноподданного ваше преступление, но я бессилен возвратить вам то положение в обществе, которое вы занимали до сих пор, бессилен снять с вас то клеймо позора, которое наложено на вас, и — выскажу мое мнение — совершенно справедливо этим обществом.
В
душе Гиршфельда при виде
князя шевельнулось нечто вроде раскаяния.
Но как ни тлетворно было влияние на юношу его нового друга, оно, к счастью
князя Виктора, не могло быть глубоким, а могло лишь усыпить его хорошие инстинкты, — эти драгоценные перлы
души, присущие ранней молодости, — но не вырвать их с корнем.
Весть об отъезде молодого
князя, не подававшего ей признаков жизни, несмотря на ее настойчивые ожидания, подняла бурю злобы в
душе Александры Яковлевны.
С прежней надменной холодностью повторила княжна Анна Васильевна Гарина свое согласие явившемуся на другой день, предупрежденному уже княгиней, счастливому своей победой,
князю Владимиру. Драма, происходившая в
душе молодой девушки, с неподвижным лицом выслушивавшей в продолжение двух месяцев до дня свадьбы вычурные любезности презираемого ею жениха, ее будущего мужа, осталась скрытой в глубине ее загадочной натуры. Через несколько времени она сделалась с ним даже почти любезна.
Несмотря на лечение двух городских врачей, приглашенных
князем на помощь жившему в имении княжескому доктору, больная не перенесла пятнистого тифа и отдала Богу
душу, не благословив даже дочь и не открыв ей тайны ее рождения, так как в виду заразительности болезни Марьи Астафьевны, Шуру, по распоряжению
князя, перевели на его половину и не пускали к больной.
Прошло около месяца. Гиршфельд только что вернулся из Москвы, куда ездил для окончания последних дел и решил наконец приступить к «шестовскому» делу. Время казалось ему самым удобным.
Князь Владимир в блаженстве, около своей ненаглядной Агнессочки, и, считая Николая Леопольдовича главным устроителем этого блаженства, слепо верил в его дружбу. Ни малейшее сомнение в уме, практичности и честности его поверенного не могло закрасться в его
душу. Гиршфельд вызвал его к себе «по делу».
Александра Яковлевна знала также, что хотя Ольга Петровна казалась очень расположенной ко всему княжескому семейству — от
князя Василия зависела служебная карьера барона, губернатора Т-ской губернии, — во в
душе изрядно-таки недолюбливала своих высокомерных аристократических родственников, свысока и покровительственно принимавших провинциальную баронессу.
Восторженный по натуре, искавший от безделья новых впечатлений, инстинктивно стремящийся к какой-нибудь деятельности,
князь Владимир стал ярым поклонником Николая Александровича, умело наигрывавшего на всех слабых струнках
души своего нового «сиятельного» друга, как иронически называл «демократ» Мечев «аристократа» Шестова.
Князь уехал. В его
душе царил давно уже не испытанный им сладкий покой. Будущее представлялось ему в радужном цвете. Грезы, одна другой заманчивее, всю ночь витали над его головой. Он спал сном счастливого человека.
— Ничего не значит, милая барынька, — не дал он ей договорить: —
князь теперь сидит у меня и у него наверное
душа не на месте, а сердце и подавно, так вы его у него давно сдвинули…
Молодой
князь был без ума от своего друга и руководителя элегантного адвоката, и мечтал о том времени, когда, достигнув совершеннолетия, он, в гвардейском мундире, будет кутить вместе с Гиршфельдом в Петербурге, куда он стремился всей
душой.
Князь продолжал хохотать от
души.
Гости в путь, а
князь Гвидон
С берега
душой печальной
Провожает бег их дальный...
Гости
князю поклонились,
Вышли вон и в путь пустились.
К морю
князь, а лебедь там
Уж гуляет по волнам.
Князь опять: душа-де просит…
Так и тянет и уносит…
И опять она его
Вмиг обрызгала всего.
Тут он очень уменьшился,
Шмелем
князь оборотился,
Полетел и зажужжал;
Судно на море догнал,
Потихоньку опустился
На корму — и в щель забился.
Полно,
князь,
душа моя,
Не печалься; рада службу
Оказать тебе я в дружбу».
Гости
князю поклонились,
Вышли вон и в путь пустились.
К морю
князь — а лебедь там
Уж гуляет по волнам.
Молит
князь: душа-де просит,
Так и тянет и уносит…
Вот опять она его
Вмиг обрызгала всего:
В муху
князь оборотился,
Полетел и опустился
Между моря и небес
На корабль — и в щель залез.
С ободренною
душойКнязь пошел себе домой...
Символически папа считал себя слугой, но реально он господствовал даже над
князьями и вельможами. «Сын Человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать
душу Свою для искупления многих».
— За то, что-с, как рассказывал мне квартальный, у них дело происходило так:
князь проигрался оченно сильно, они ему и говорят: «Заплати деньги!» — «Денег, говорит, у меня нет!» — «Как, говорит, нет?» — Хозяин уж это, значит, вступился и, сцапав гостя за шиворот, стал его
душить… Почесть что насмерть! Тот однакоче от него выцарапался да и закричал: «Вы мошенники, вы меня обыграли наверняка!». Тогда вот уж этот-то барин — как его? Лябьев, что ли? — и пустил в него подсвечником.
Когда в следующем 1796 году великий
князь Павел Петрович, сделавшись уже императором, подарил возведенному им в баронское, а затем графское достоинство и осыпанному другими милостями Аракчееву село Грузино с 2500
душами крестьян, Алексей Андреевич переехал туда на жительство вместе с Настасьей Федоровной и последняя сделалась в нем полновластной хозяйкой, пользуясь неограниченным доверием имевшего мало свободного времени, вследствие порученных ему государственных дел, всесильного графа, правой руки молодого государя, занятого в то время коренными и быстрыми преобразованиями в русской армии.
Впрочем, граф и на самом деле бывал в своем доме лишь наездом, живя за последнее время постоянно в Грузине, имении, лежавшем на берегу Волхова, в Новгородской губернии, подаренном ему вместе с 2500
душ крестьян императором Павлом и принадлежавшем прежде
князю Меньшикову. Даже в свои приезды в Петербург он иногда останавливался не в своем доме, а в Зимнем дворце, где ему было всегда готово помещение.